Свадьба после смерти

О книге

Резные ворота распахиваются, а гул голосов напоминает: пора отправляться в дальний, последний путь. Небольшие группы людей, до этого разбросанные по двору, поднимаются со скамеек и с густой травы и направляются к воротам. Штефан тихо раздаёт указания: одному велит идти туда, другому взять фонарь, третьему — нести «ёлку». Впрочем, большинству его подсказки не нужны. Каждый и так знает, что делать. Похоже, этот ритуал и дорога к нему знакомы людям с детства — движения будто сами запоминаются руками и ногами, словно человек рождается уже с этим знанием. Передо мной тянется рассохшаяся дорога, за ней расстилается поле. Лошадь встряхивает головой, цепь уздечки звякает. Над селом стоит тишина, а солнце беспощадно палит, иссушая всё вокруг. Ворота распахнуты настежь, приглашая наконец тронуться в путь. Толпа едва заметно вздрагивает и приходит в движение, стряхивает сонливость, выводит меня из оцепенения — и я снова ощущаю в крови привычный ритм.

Селянин рядом со мной с откровенным недоумением разглядывает матерчатый букет на моей груди. Он уставился на этот жениховский атрибут так, словно никогда раньше ничего подобного не видел. А мне нравится, как он смотрит. Мне вообще нравится, когда меня разглядывают хмуро, настороженно, исподлобья. Слащавых улыбок я не терплю, как не терплю людей, которые улыбаются мне прямо в лицо, едва меня увидев. Чего улыбаться, если ты меня не знаешь? Лучше смотри сурово — так, будто ещё немного и соберёшься ударить меня кулаком в лоб. А там разберёмся.

Этот крестьянин и правда смотрит на меня волком, словно я убил его деда и до сих пор хожу на свободе. Я снисходительно киваю ему, хотя не знаю, понял ли он мой жест. Мужчина поднимается со скамейки, одёргивает мятую одежду и явно не желает идти первым — пусть сначала двинутся остальные. Мне хочется крикнуть ему прямо в ухо: человек, когда видишь открытые ворота, не стой! Но я молчу. Зачем тревожить его своими советами?

Тем временем я изучаю пёструю толпу. Она не так уж велика — точнее, не так много людей осталось. С самого утра одни приходили посмотреть, что происходит, другие задерживались ненадолго и уходили. В такой день калитка открыта для всех, а пёс надёжно привязан в дальнем углу двора. Можно зайти, присесть на минуту, выпить рюмку-другую водки, оставаться столько, сколько хочется. Но никто, конечно, не обязан находиться здесь до самого конца.

И всё же людей собралось достаточно, и почти без участия Штефана толпа постепенно выстраивается в слаженный порядок. Всё происходит словно само собой — древний обычай живёт в людях и подсказывает каждому, что делать. Впереди становятся выбранные подружки, держа длинную траурную гирлянду. Рядом с ними — двое дружек с приколотыми к рубахам искусственными букетиками: один — крепкий рослый мужчина, другой — совсем ещё мальчишка.

Лошадь берут за уздечку, и она трогается с места. Похоронные дроги заранее украсили: накрыли цветастым ковром с алыми розами на чёрном фоне, впереди закрепили большой венок, вокруг развесили гирлянды. Несколько умельцев провозились с ними всё утро — вычистили колёса до блеска, заменили доски, заново покрасили их и забили гвозди. Теперь дроги выглядят лучше некуда.

Я тоже немного помог, хотя совсем чуть-чуть. Сельчане приняли моё рвение за формальную вежливость, а мне действительно хотелось оказаться полезным и доказать, что я на что-то гожусь. Очистить колесо от глины и пыли мне ничего не стоило, пусть я уже пятнадцать лет остаюсь жалким горожанином. Никто не стал мне мешать, но и поверить в искренность моего желания помочь никто не смог. У Петры, моей «тёщи», было такое выражение лица, словно ей приходилось просить у всех прощения за мою неловкость и непонимание.